Ленинград один мой знакомый который самый толстый

В Барнауле впервые выступит «Ленинград»

один мой знакомый, который самый толстый, сказал мне: "какой то некультурный "Ленинград" послали на Евровидение от России. Застрельщиком процесса выступил парк Горького, который закороткое время Из Химок стало возможным плыть в Ленинград, Ростовна-Дону, Астрахань .. НАКРОССВОРД,ОПУБЛИКОВАННЫЙ 31 ИЮЛЯ ПО ГОРИЗОНТАЛИ: 1. . Недавно в Греции установил статую апостола Павла. В Италии — мой. Глава 1. Прощание с Ленинградом. Был пасмурный, прохладный июльский письмами и бумагами лежали три толстые тетради в коленкоровых обложках. Единственным украшением у матери был шелковый платочек, который она Короткое время из окна автобуса я наблюдал знакомые ряды старых.

Это действительно большая потеря, потому что, с моей точки зрения, она была выдающейся актрисой, совершенно трагической в том плане, что как бы она могла развернуться, если бы она могла нормально работать.

Глава шестая. Музыка для мужика. История группы «Ленинград»

Я не хочу сказать, что ее зажимали или ей что-то диктовали, но просто та ситуация, в которой сформировался ее талант, вспомним е, е, е годы, это, наверное, не лучшее время для расцвета такой самобытной и талантливой натуры, как Нонна Мордюкова. Но если не брать столь грустные новости, а они, к сожалению, неизбежны, и я не могу себе представить период времени - неделею, месяц или год - когда подобные новости не будут привлекать наше внимание, можно вспомнить совершенно другую вещь, а именно - юбилей.

На прошлой неделе исполнилось лет писателю, который уже упоминался в наших программах — Францу Кафке. Я думаю, что мы еще о нем будем говорить, и не раз, потому что мне страшно интересна тема, к которой мы всегда с вами невольно возвращаемся: Был ли прав Макс Брод, сохранив его наследие, или он совершил преступление против последней воли человека - это тема отдельных разговоров. Андрей, что вы лично для себя запланировали в летней Москве, если вы остаетесь июль и август в городе?

Вы знаете, так быстро все меняется в летней Москве, я так люблю летнюю Москву за то, что здесь намного меньше народу, чуть-чуть меньше машин, длиннее вечера и возникают самые неожиданные вещи.

Да, конечно, ты знал, и все об этом писали, но вдруг тебе это так бросается в. Разве можно на это не пойти? Или вдруг кто-то приехал на гастроли, и ты вспоминаешь, что, конечно, ты же читал об этом еще месяц.

Я не могу сказать, на что я пойду. Я стараюсь не помнить, иначе это превратится в скучные осенние будни. А вы заготовили себе что-нибудь для спокойного чтения, неторопливого, из того, что выходило в течение года, а у вас все руки не доходили? Скорее, не для чтения. Я хочу познакомиться поближе с творчеством одного человека, музыканта, профессора, про которого я слышал, конечно, но на концертах которого, даже московских, к своему стыду, ни разу не.

Тем более, что интернет принес на прошлой неделе очередные новости, связанные с. Я имею в виду профессора Нантеррского университета Егора Резникова. Он потомок русских эмигрантов, что видно по его имени и фамилии, хотя имя пишется по-французски Iegor. Он занимается антропологической акустикой, антропологией музыки или музыки на протяжении веков. Дело в том, что очень мало кто задумывается над тем, что мы никогда не услышим, как же действительно играл Паганини, мы никогда не узнаем, что наигрывал Моцарт.

Такое впечатление, что музыка вся родилась только с Эдисоном, а о том, что было до этого, мы можем только догадываться. Так вот Егор Резников как раз занимается этим проблемами: Исследовав многочисленные наскальные изображения в пещерах, преимущественно европейских, насколько я помню, он пришел к выводу, что все рисунки, практически все рисунки, по крайней мере, подавляющая часть, сделаны именно там, где в пещере лучше акустика.

Был даже проведен опыт, когда около одного из изображений мамонта был им произнесен какой-то звук, причем самый простой, что-то типа детского мычания, и вдруг эхо пещеры завибрировало и из отделенных темных уголков донеслось в ответ нечто, напоминающее рык или рев.

То есть эти художники, которые оставили нам свои картины на стенах пещер, не только видели то, что они рисуют, они и слушали то, что они рисуют. Был такой первобытный перформанс?

Мне это представляется безумно интересным. Я полез в интернет, узнал, что Егор Резников раз в год дает концерты и мастер классы в Москве, убедился, к своему стыду, что невозможно успеть за всем, даже за всем уследить, и вот я хочу в летние месяцы, в оставшиеся летнее время послушать его компакт диски, которые выходили во Франции и в Италии, почитать его книги, его труды и поближе познакомиться с этим, судя по всему, совершенно замечательным человеком.

Проблема политкорректности и не политкорректности волнует многих в мире. Кто-то выступает за, кто-то выступает против, и в последнее время все больше раздаются голоса критиков, требующих откатить немножко назад, говорят о том, что слишком далеко зашло человечество в выражении своего повышенного выражения тем кругам, тем слоям, тем сегментам населения земного шара, которые, якобы, нуждаются в особо чутком к себе отношении.

Конечно, нуждаются в таком чутком отношении все, но не стоит заходить слишком далеко и перегибать палку. Как это происходит в Британии, рассказывает наш корреспондент Джерри Миллер.

Что если политкорректность идёт вразрез со здравым смыслом, граничит с абсурдом? Как в том анекдоте: И в Великобритании это можно наблюдать на каждом шагу. К примеру, политкорректность ни в коем случае не распространяется на курильщиков. Попутно заметим, что я не курю. Их права личности может нарушать любой. В Соединённом королевстве запрет на курение в общественных местах вступил в силу ровно год тому. Тогда один из владельцев британских пивных-пабов, чтобы удержать клиентов курильщиков, объявил свой паб посольством одного из Антильских островов.

МИД Великобритании произвёл официальную проверку и выяснил, что остров необитаемый. Пабо-владельцу пришло официальное письмо с уведомлением, что британская дипломатия его миссию не признаёт. Добавим, что с момента вступления в силу запрета, традиционные английские пабы - важнейшие национальные институты — стали закрываться один за другим, люди всё больше предпочитают пить пиво, общаться и Однако эта табачная фирма через пару лет закрылась: Или взять хотя бы равноправие женщин.

Соединённое королевство — одна из самых продвинутых стран в вопросе эмансипации женщин. Женщина здесь уже 56 лет — глава государства — Елизавета Вторая Виндзорская. Один из первых случаев в истории, когда женщина стала премьер-министром — тоже здесь — Маргарет Тэтчер. В этом году на Уимблдонском турнире впервые в истории сравнялись первые призы в мужском и женском одиночном разрядах — это при том, что мужской финальный матч привлекает гораздо больше внимания, чем женский, а кроме того мужчинам приходится играть матчи из пяти сетов, а не из трёх, как женщинам - работать, так сказать, гораздо.

Чем не дискриминация мужчин? В мои редкие приезды в Москву я с удивлением убеждаюсь, что разучился открывать перед дамами дверь и подавать пальто. Разучился быть галантным, джентльменом. Потому что на туманном Альбионе дамы от мужчин этого не ждут, а ждут крепкого рукопожатия. Правда, как и в других странах, им тут приходится рожать детей, но в прессе непрерывно звучат жалобы, что это подрывает конкурентоспособность женщин в соперничестве с мужчинами.

Пока эту проблему решить не удалось, но поиски, видимо, продолжаются. В Британской профессиональной армии женщины служат наравне с мужчинами во всех родах войск, с год назад первая из них — шотландка Мойра Кембелл — впервые за от лет получила даже титул королевского стражника — он же beefeater - в главной лондонской крепости Тауэре.

И вот совсем недавно первая женщина примкнула к печальному списку примерно британских военнослужащих погибших в боях в Афганистане. Все газеты опубликовали на первых полосах двухгодовой давности свадебные фотографии трагически погибшей красивой и женственной, а не мужиковатой, как многие военные дамы, капитана Сэры Брайн. Естественно, ни у кого не возник вопрос о том, почему в довольно спокойные времена эта молодая женщина вместо того, чтобы растить детей у семейного очага, разъезжала на танке по далёкой негостеприимной стране и косила из пулемёта моджахедов.

Если все равны, то почему именно её гибели, а не ста её собратьям по оружию мужского пола уделено столько сентиментального внимания прессы? К слову, об Афганистане. Великобритания всегда была раем для всех гонимых и преследуемых. Так здесь оказались в своё время и Маркс, и Ленин, а ныне Березовский.

На британский берег накатывали волны гонимых - и французских гугенотов, и восточноевропейских евреев Гуманизм без границ — вот черта английского национального характера, которой, к сожалению, злоупотребляли и злоупотребляют. К примеру, ныне британцы дают политическое убежище моджахедам. Ну, как же, если их отослать обратно, их же там, в Афганистане, могут убить Британцы не могут послать человека, будь он даже врагом страны, на верную смерть.

Ислам ныне — не тронь. В аэропортах людей мусульманской внешности проверять опасаются, ну, как же, это нарушение прав человека. Нельзя человека унижать только потому, что он исповедует магометанство. Недавно один подозреваемый в терроризме удрал из Англии на самолете, пройдя в аэропорту все проверки в наряде женщины ислама — в парандже, закрывающей все тело. Расизм — другая больная для политкорректности тема. Совсем недавно один полицейский, британец индийского происхождения, судился со Скотланд Ярдом, лондонской полицией, из-за расовой дискриминации на работе и отсудил тысяч фунтов стерлингов.

Он вернулся на службу и тут же снова подал в суд на начальство - якобы, его карьеру на расовой почве искусственно тормозят. А у лондонской полиции, кстати, не хватает ресурсов на простые расследования, средний класс воем воет, что его, якобы, полиция предала, занимается только поножовщиной и перестрелками в неблагополучных лондонских районах.

Попутно вспоминается другой случай, происшедший пару лет назад, когда на пост комиссара полиции— высший пост! Вскоре выяснилось, что он находится на британской земле незаконно - нелегальный иммигрант.

Александр Александрович Генис род. Из многочисленных публикаций обоих критиков об С. Довлатов и окрестности М. Петр Вайль, Александр Генис.

Современная русская проза Ann Arbor, "Эрмитаж", Максимова, с г. Синявского с под ред. Первая из них совместно с "Компромиссом" С. Оно начинается словами о том, что С. Упомянутое интервью с С. Слова прощания с Борисом Шрагиным, умершим 15 авг. Павел Михайлович Литвинов род. Михайло Михаил Николаевич Михайлов род.

Возможно, и потому, что сам он в нем никогда не печатался. При этом изд-ве с г. Издал несколько книг, посвященных исследованию механизма террора в СССР. Среди них наиболее известна не раз переиздававшаяся "Технология власти". Дэвидом Дэскелом русский букинистический магазин в Нью-Йорке; с конца х занимается также выпуском книг.

Гольдштейн, с конца х известен также под фам. Сооl и Кулаков род. Вчера я совершил оплошность, отослав Вам небольшую авиа-бандероль с меньшим, чем положено, количеством марок. Точнее, вместо 6-ти центовых марок я по ошибке наклеил 6 двадцатицентовых. В таких случаях американская почта либо возвращает бандероль отправителю, и тогда все просто — я немедленно отошлю ее. Но бывает так, что вместо этого почта меняет авиа-способ доставки на морской, то есть — долгий.

В этом случае я мог бы показаться Вам человеком невоспитанным, что верно лишь отчасти, поскольку на письма я реагирую сразу, а на Ваше письмо — тем. В бандероли содержатся две статейки, и обе, я уверен, для "Граней" совершенно не подходят, а посланы они за неимением пока ничего лучшего всего лишь для выражения полной готовности к сотрудничеству. В этой же бандероли находится гигантское мое письмо с изложением на семи страницах без интервалов и полей — разнообразных проектов относительно распространения "Граней" в Америке.

Копии с этого письма я не оставил, а написать всю эту эпопею заново у меня уже нет сил. Тем более, что это тоже не очень срочно. Единственное, что не терпит отлагательств — это мое чувство благодарности к Вам за внимание к моим сочинениям и за лестное приглашение к сотрудничеству.

Первый же рассказ, который я сочту достойным опубликования, будет Вам отослан. И еще, я вот что мог бы предложить.

Игорь Ефимов сказал мне, что "Грани" планируют создать раздел коротких рецензий. За два последних года я написал для радио "Либерти"1 около сотни таких рецензий. Откровенно говоря, в большинстве своем они написаны кое-как, что объясняется самыми разными причинами. Но, во-первых, я мог бы лучшие из них переписать и дотянуть до нормального уровня, а во-вторых, мог бы те рецензии, которые предназначены для последующего опубликования, писать в дальнейшем с бульшим усердием.

Платить за эти рецензии не придется, поскольку они будут оплачены радиостанцией "Либерти", и грех мне вытягивать деньги дважды примерно из одного и того же источника.

Пусть кто-то из Ваших сотрудников надеюсь, Вы — не единственный штатный работник "Граней" коротко ответит, заинтересован ли журнал в таких рецензиях, и я сразу пришлю штуки три-четыре. А главное — еще раз спасибо за внимание, тем более ценное, что в эмиграции среднему автору почти невозможно добиться отклика на свою работу.

Большой привет и самые добрые пожелания Вашему семейству. Мужья всегда заняты, и потому я тревожу Вас. Не знаю, как закончилась ваша поездка, надеюсь, все более или менее благополучно.

Георгий Николаевич всем очень понравился, и даже было так, что я позвонил в Мичиган Игорю Ефимову и стал делиться впечатлениями, а он меня прервал и говорит: Надеюсь, у вас хватило практицизма оценить масштабы и качество деятельности Валка, а также извините за назойливость принять какие-то решения.

Может быть, Аксенов дал вам какие-то рекомендации он — не вам четаа если нет, подумайте о моем агенте, экземпляр "Руслана" по-английски я найду, нужны две-три копии газетных заметок с лестными эпитетами и, разумеется, на английском языке. Простите еще раз, что лезу не в свои дела, но мне обидно, что вы — такие лопухи.

Я сейчас закончил повесть для "Ардиса",1 которую писал с утра до ночи. Для "Граней" она ни в каком смысле не подходит — это эмигрантская склочная кутерьма, а вот через неделю я сяду писать для "Граней" рассказ под названием "Лишний",2 об одном знакомом газетчике, который был гибридом Печорина с Остапом Бендером Я догадываюсь, что Г.

Два дня назад повесился в Техасе Яков Виньковецкий. Так что в подробности не вдаюсь. Скажу коротко, что у него был тройной кризис: Большой привет Георгию Николаевичу и Вашей матушке. Довлатов 1 Речь идет о книге С. Очень рад, что Вы позвонили хотя денег жалко и ликвидировали неясности. Я уж действительно начал огорчаться. Да еще Марк Александрович1 подлил масла в огонь, сказав: Поскольку мы вступаем в отношения "автор—редактор", хочу осветить некоторые моменты: Меня никогда не обидит прямой, лаконичный отказ.

Я заранее признаю право редактора отклонять любую рукопись, не отчитываясь в причинах. Когда я работал в "Новом американце",3 то настрадался от самолюбивых авторов, и совсем не хочу подвергать Вас таким же мучениям.

Единственной реакцией на отказ будет то, что я вскоре пришлю Вам следующую рукопись. Мне известно, что "Грани" имеют вполне достойное "направление", и потому, если мой рассказ окажется "не в русле", то ничего оскорбительного я в этом не увижу. Мне известно также, что Вы заканчиваете роман о войне и, очевидно, будете публиковать его в своем журнале4 чего мы с нетерпением ждемто есть в "Гранях" может не оказаться места для рассказа повести?

В этом случае, если ждать надо, скажем, год, то я бы переправил рукопись Максимову, а Вам бы месяца через два-три прислал бы что-нибудь новое, или даже раньше, и покороче.

Я абсолютно спокойно отношусь к любым сокращениям, и уж Вам-то доверяю в этом полностью, но вписывать что-либо — нежелательно. Чем талантливее вписавшее лицо, тем инороднее будет эта фраза или строчка. Ждем Вашего военного романа. Вы, конечно, не хуже меня знаете, что, как это ни поразительно, бесцензурного русского романа о последней войне — не существует. Я не читал "В окопах Сталинграда", охотно допускаю, что это хорошая книга, но при этом совершенно уверен, что она цензурная, иначе быть не могло.

То же и с Василем Быковым, разве что в столе у него хранится какое-нибудь "Прощай, оружие! О Симонове нечего и говорить, там половина глав начинается словами: Не помню, говорил ли я Вам, что когда-то мне довелось беседовать с Куртом Воннегутом, и я спросил: Явно Вас имел в виду.

Заклинаю Вас быть практичным, когда будете устраивать свою книгу в Америке.

Часть 1. Мой первый марафонский заплыв на свободу. «Склонен к побегу» | Ветохин Юрий Александрович

Здесь нужно печататься в крупных издательствах не для шика и даже не ради большого аванса, а потому, что книги, изданные в крупных фирмах, рецензируются в крупных газетах и журналах и попадаются на глаза киношникам. То, что по "Руслану" до сих пор не сняли фильма — дикость. Англичанин Майкл Скэммел6 говорил недавно, что он предоставил своего агента Аксенову и Войновичу.

Кажется, фамилия этого агента — Бочарт, и он наверняка деловой и опытный. Вы же там сообщаетесь с Войновичем а может быть, и со Скэммеломпоговорите с. С другой стороны, автор детективов Фридрих Незнанский7 очень доволен посредничеством "Посева", и книжка его продается во всех гастрономах Нью-Йорка. Так или иначе, заставьте себя быть практичным. Габи Валк до сих пор шипит на меня за то, что я развратил Владимова рассказами о хорошо организованных выступлениях Войновича и Максимова.

Я же остаюсь при своем убеждении, что мелкий деляга В. Извините за низменные поучения. Не обращайте внимания на длину моих писем. Если Вам когда-нибудь понадобится писать мне, пишите очень коротко, не сообразуясь с размахом моих посланий. Я, наверное, единственный автор, который письма пишет с бульшим удовольствием, чем рассказы.

Довлатов 1 Марк Александрович Поповский род. До разрыва с ней в г. В "Гранях" опубликована одна глава: О том же самом он писал мне пять лет спустя: Теоретически самое ужасное, если бы Достоевский что-то вписал в мое произведение" 6. Очень рад был Вашему письму и благодарю Вас за добрые слова. Буду ждать го номера. Видимо, это инерция звукового трафарета: Надо мне быть повнимательнее.

Только что я звонил одному американизировавшемуся приятелю и спрашивал, как должна выглядеть бумага о том, что я плачу налоги в США. Если это неправильная бумага и деньги все-таки вычтут — не страшно, они пойдут на борьбу с тоталитаризмом.

Теперь насчет статьи "о моем творчестве". Я Наталью Шарымову2 знаю 25 лет, она способная тетка когда не ленится и не морочит голову со срокамино вообще-то, в данном конкретном случае, если Вас это не смущает, я бы предпочел обратиться к кому-то другому. Именно дружбы с Натальей я и опасаюсь, боюсь, как бы она не написала чего-нибудь такого: Раньше, до Вашего письма, я, конечно, не мог обратиться к кому бы то ни было с призывом: Но теперь Вы создали для меня выигрышную ситуацию, и я могу использовать более или менее пристойную, объективную формулировку: Есть Парамонов, есть Игорь Ефимов, есть, наконец, профессор Серман,3 академический филолог, классицист, человек широких интересов, писал о Батюшкове, Державине, Хармсе, Добычине, о чем угодно, и всегда толково, в общем — ленинградский профессор старой школы.

И он, и его жена, Руфь Зернова,4 всегда интересовались моими сочинениями. Короче, выражаясь цинично, я берусь такой материал "организовать". Разумеется, нет и не может быть условий, что это будет заведомо хвалебный и сугубо положительный материал, но, как Вы понимаете, придирчивый и беглый отклик доктора наук Сермана ценнее и для меня, и для журнала восторженной дружеской оды.

Но возвращаюсь Шарымову привлечь стоит. У нее про кино выходит неплохо. И еще, Наталья обладает одним редким качеством — умеет доставать мировых знаменитостей. Или вот еще — пусть бы сделала интервью со вдовой Набокова. Не знаю, насколько это все "в русле", но может быть интересно. С нетерпением его ожидаем. Примите запоздалые поздравления с Новым годом. От души желаю Вам и всему семейству — покоя, славы и денег! Наташе — дружеский привет.

Маяковский предлагал ей руку и сердце. Но она тогда же вышла замуж за французского виконта, а затем, уехав в Нью-Йорк, за Алекса Либермана. Звонила Ваша жена, сказала, что статья Сермана подходит и что Вы собираетесь вступить со стариком в контакт. Это не совсем простое.

Илья Захарович — личность трансконтинентальная, его нарасхват приглашают всевозможные университеты. На ближайшие три месяца его адрес такой: Я живу в одном квартале с его детьми и всегда смогу все ему переслать.

Еще раз спасибо Вам за внимание. У меня в течение полугода выйдут две книжки, в "Ардисе" и в "Эрмитаже",2 сразу же пришлю. Для "Граней" у меня пока ничего нет, но если что-то появится, сразу же отправлю именно Вам. Тут ходили печальные слухи о Ваших неладах с руководством.

К счастью, Наташа сказала, что Вам ничего не угрожает. В разговоре с ней мы слегка коснулись Поповского.

Лицом к событию. Золотой юбилей русской службы Радио Свобода

Я проработал с ним два года, он — абсолютно честный, прямой, добросовестный, бесхитростный, как дитя, но глупый, как мясорубка. Всю жизнь я не могу привыкнуть к тому, что автор 28 книг о деятелях науки может быть в обыкновенном житейском смысле — круглым дураком. При этом работник он замечательный, очень трудоспособный, в своем деле — талантливый, но упаси Вас Бог подпускать его к непростым ситуациям: Да, с увлечением прочитали кусок из Вашего романа в "Континенте".

Там есть ощущение войны и даже — личного опыта, благодаря всяким точным словам, вроде — "обколачивали разрывы в броне", или что-то в этом роде. Чувствовалось, что опять будет дождь. Темнеет в Батуми. Не просидел я и десяти минут, как парочка на соседней скамейке стала растворяться в наступающей ночи. Прожекторов еще не зажгли. Я знал, что от момента наступления достаточной для моих целей темноты, до момента, когда включают прожектора, проходит около одной минуты. Для меня — достаточно. Все еще сидя на скамейке, я тихо наклонился к земле и, захватив несколько камней, запихал их в карманы моих брюк.

В карманах я нащупал какие-то бумажки. Я скинул с себя плащ, рубашку, брюки и сандалеты, и запихал все это в сетку. Ручки сетки я связал. Затем надел маску, просунул под ремень маски трубку и взял мундштук себе в рот. Схватив сетку с вещами в левую руку, я прошел еще несколько шагов к воде и лег на гальку головой в сторону моря, в ожидании очередной волны. Когда волна накрыла меня, я нырнул и, сколько позволяло дыхание, плыл под водой.

Потом поднял голову, сделал выдох и вдох через трубку и опять нырнул под воду. Снова подняв голову над водой и оглянувшись назад, я увидел, что меня отделяло от берега уже метров тридцать. Тогда я разжал левую руку и дал возможность сетке с вещами уйти на дно.

Освободившись от вещей, я поплыл как спринтер… Прожектор включили через несколько секунд. Вся вода вокруг меня осветилась так, что я увидел даже мельчайшие взвешенные частички в набегающих одна на другую крутых волнах.

Поднырнув глубже, чтобы трубка ушла под воду, я плыл изо всех сил. Я плыл под водой так долго, что, казалось, легкие мои больше не выдержат без воздуха. Когда уже не было больше сил сдерживать дыхание, луч прожектора, наконец, соскользнул с того места, где я плыл, и ушел куда-то в сторону.

Я сразу под-всплыл под трубку и в мои легкие влился живительный морской воздух. Радость и удовлетворение от отлично сделанной работы охватили. Я рассчитал все с точностью до секунд и — все совпало! Между моментом, когда я вошел в воду, и моментом включения прожектора прошло не больше одной минуты. Но за эту минуту я отплыл от берега почти на сто метров. Пока прожектор настраивали, пока наблюдатель адаптировался для наблюдения, прошло еще какое-то время.

И я еще больше удалился от берега. Попробуйте в море, в трех-балльный шторм, вдали от берега обнаружить трубку пловца! Я думаю, это — невозможно.

Еще во время подготовки к побегу я обрезал трубку так, чтобы только самый минимум торчал из воды. Я хотел еще покрасить трубку в зеленый или голубой цвет, но потом передумал. Какое имеет значение цвет 5-ти сантиметрового отрезка трубки, выглядывавшего над водой! Больше луч прожектора на мне не останавливался. Он лишь временами скользил по. Это случалось, когда прожектор разворачивали вдоль берега и второй раз, когда его направляли перпендикулярно берегу.

Я уже не боялся, а хладнокровно следил за прожектором. Когда его луч медленно подходил ко мне, то вода начинала постепенно светлеть. За несколько раз я запомнил степень освещенности воды непосредственно перед тем моментом, когда луч должен был упасть на меня, и успевал вовремя поднырнуть.

Скоро начался дождь и на море опустился туман. Тогда я снял маску и трубку и бросил их в воду, так как прожектора вообще перестали представлять для меня какую-либо опасность. Бледные пятна прожекторов, маяка и мигалок слабо просвечивали сквозь дождь и туман, но звезд не было видно. Я упустил из виду, что вблизи берега было сильное противное течение. Едва я изменил курс, как обнаружил, что плыть стало много труднее. Ветер и волны препятствовали моему движению.

Они то и дело ставили меня вертикально и забрасывали мне в рот воду и я, отплевываясь и чертыхаясь, снова возобновлял свое движение с нуля, когда вся поступательная инерция была уже погашена. В довершение всего, температура воды в море оказалась не одинаковой. Один слой был теплый, другой — холодный. И плыло огромное количество деревьев, веток и коряг. Проливной дождь вызвал разлив пограничной реки Чорох.

Река Чорох разлилась по лесам, растущим на ее берегах, и понесла в море в своем стремительном потоке все, что не было хорошо укреплено.

Этот стремительный поток еще больше усилил прибрежное течение, которое и без того мешало мне плыть. Я пожалел о том, что утопил маску. Она могла бы предохранить мои глаза от ударов встречных деревьев. Однако, делать было нечего. Я положился на Господа и продолжал плыть. Скоро туман с дождем создали такую пелену, что огни маяка и прожектора пропали из вида. С их исчезновением появились дополнительные трудности. Теперь единственным указателем курса остался компас. Когда очередная волна с силой ударив мне в лицо, как во время боя на ринге, останавливала меня и я терял направление, то приходилось вынимать из кармана компас и фонарик и определять курс по компасу.

Вообще-то у компаса была светящаяся стрелка, но она светилась так слабо что я не мог быть уверенным. Поэтому я освещал шкалу своим фонариком. Я держал фонарик в одной руке и пальцем нажимал кнопку его включения.

В другой руке у меня был компас. Работая ногами, я ждал, когда стрелка компаса перестанет бегать как угорелая, и снимал отсчет. Затем убирал компас и фонарик обратно в карман, запихивал туда же шнуры, которыми они были привязаны на всякий случай, и продолжал плыть на юго-восток до тех пор, пока следующая волна не сбивала меня опять с курса. Тогда все повторялось сначала.

Я тратил так много сил в этой борьбе со стихией, как никогда раньше. Мелькнула мысль подкрепиться шоколадом или коньяком, но я ее сразу отбросил, как только подумал, сколько драгоценного времени при этом потеряю. Даже остановиться для того, чтобы посмотреть на часы я считал нецелесообразным. Я хорошо сознавал, что моя скорость при противном ветре и противном течении — минимальна.

Поэтому я стремился проплыть до рассвета хотя бы только те пятнадцать километров, которые отделяли меня от Турции. Я знал, что примерно на половине этого пути находится устье реки Чорох, откуда вытекает стремительный поток, мешающий мне плыть. Когда я миную реку Чорох, плыть мне станет много легче. Поэтому я напрягал все свои силы. Я наглотался морской воды, чего со мной никогда не бывало прежде, но тем не менее, я упорно продолжал плыть на юго-восток, часто вынимая компас и сверяясь по.

Меня окружала такая темень, как будто мне на голову накинули мешок. По-прежнему не было видно ни звезд, ни луны, ни маяков, ни мигалок. Даже вода не фосфоресцировала. А дождь хлестал, не переставая. В полном смысле этого выражения, я был наедине с Богом. Единственные живые существа, которые всю дорогу сопровождали меня, были чайки. Хотя я их не видел, но по крикам мог определить, что их было две.

Они летели над самой моей головой и пронзительно кричали. Так в непрерывной борьбе с ветром, волнами и течением прошло много часов и наконец едва уловимо стали появляться первые признаки рассвета, которого я ожидал с надеждой и страхом одновременно. То тут, то там стали появляться и снова исчезать белые шапки волн. Среди них вдруг бесшумно, как видения, проплыли мимо меня два или три катера. Проплыли и растворились в тумане. Было такое впечатление, что они дрейфовали, а проплывал мимо них.

Самое странное было то, что проплывал я будто бы в противоположную сторону от направления моей головы, как бы ногами. Не разгадав такую сложную задачу, я решил, что мне померещилось. Это мнение еще больше укрепилось, когда совсем рассвело и я не обнаружил никаких катеров. Наступило хмурое, туманное утро. Ветер ослабел, но море еще штормило по инерции. С удовольствием я увидел слева от себя, милях в двух, береговую черту. Это означало, что всю ночь я плыл в правильном направлении — в сторону Турции.

Но где я теперь находился: Этого я не. На берегу я видел какие-то заводские трубы, но не было видно гор, опоясывающих Батуми. Берег был низменный и голая равнина простиралась на несколько километров вглубь материка. Горы синели только на горизонте. Вдруг, слева от меня, в небе появилась точка. Точка стала расти и превратилась в самолет.

А он медленно долетел до траверза того места, где я находился, и стало видно, что это был пассажирский самолет АН Так же медленно самолет полетел вдоль берега и через некоторое время скрылся из вида, где-то между синеющих гор, уже справа от. С нарастающей силой сознание провала попытки побега вонзилось в мой мозг.

Встречное течение, встречный ветер и волны не позволили мне проплыть за ночь те пятнадцать километров, которые отделяли меня от свободы! Надо было немедленно принимать какое-то решение. До границы было еще. Об этом свидетельствовал полет самолета. Я был совершенно уверен, что берег, который я видел, является запретной зоной, к югу от Батуми.

С тяжелым сердцем я повернулся и поплыл в обратную сторону. Ветер стих и волны тоже постепенно спадали. Тогда я достал из кармана своей рубашки пробирку с коньяком, сорвал резиновую обертку и пробку и выпил коньяк. Как же плохо мне стало после этого! Я потерял ритм, которым плыл всю ночь, и у меня появилась жажда. Напряженность и мобилизованность всех органов моего тела вдруг исчезли и я стал слабым, как тряпка. К счастью, через некоторое время, громадным усилием воли мне удалось вернуть себе часть той мобилизованности, которая была потеряна таким глупым образом.

Я по прежнему плыл брассом на груди в сторону, противоположную той, куда плыл всю ночь. Тучи на небе редели, туман рассеялся. Скорость моя, сложенная со скоростью течения, была значительной.

Я видел по береговым ориентирам, как быстро и неуклонно перемещался на северо-запад. Удивляло меня то, что хотя я плыл быстро в течение уже несколько часов, но города Батуми все еще не было. Я не знал сколько было времени, так как останавливаться, чтобы посмотреть на часы не хотел, а солнца не было. Пришлось продолжать заплыв без часов.

Журнальный зал

Начала чувствоваться усталость и я стал мерзнуть. А Батуми все еще не было. Я увеличил скорость, чтобы согреться. Плывя на северо-запад, я одновременно приближался к берегу. Когда я приблизился достаточно близко, то с удивлением обнаружил, что вдоль всего берега тянулся прекрасный песчаный пляж. На этом пляже не было ни одного отдыхающего, а на всем берегу — ни одного здания. Фабричные трубы, которые я видел на рассвете, давно скрылись позади меня и теперь ничто не оживляло пустынный, равнинный ландшафт, на котором не было даже деревьев.

Если бы мне раньше сказали, что вблизи Батуми существует такой ландшафт, я бы не поверил. Батуми — зеленый, субтропический город. На его улицах растет много пальм, магнолий и эвкалиптов. Всюду — цветы и терпкий аромат субтропиков. Особенно много зелени на Зеленом Мысе, где находится ботанический сад.

И вдруг, недалеко от этого царства субтропиков — голая равнина! Я плыл все дальше на северо-запад, ожидая, когда, наконец, появится галька вместо песка на береговой черте, что указало бы мне на приближение к Батуми. Но за каждым новым поворотом, или изгибом береговой черты, появлялся новый песчаный пляж. Почему на берегу нет ни людей, ни строений? Все чаще стала приходить мысль: Когда, наконец, появилось солнце, я смог по нему приблизительно узнать время. Было около 16 часов.

Итак, я плыл уже 19 часов. И тут я увидел пограничника, который сидел у воды. Я опустил лицо в воду и, делая слабые гребки руками, отдался на волю течению. Он меня не заметил. Когда пограничник скрылся из вида, я вновь стал грести к берегу. Усталость сковала мои руки и ноги и они с трудом делали нужные движения. Наконец, часов в 17 или в 18, моя нога коснулась песчаного дна.

Как хорошо, что мой рассудок не был усыплен радостью достижения берега! Он подсказал мне уничтожить главную улику моего ночного заплыва: Вместе с фонариком я оторвал от пояса, к которому они были привязаны, и свисток, и выбросил их в глубокое место.

Потом, с трудом переставляя ноги, я вышел на песчаный берег. На берегу я снял с себя шерстяную рубашку и, свернув ее, подложил под голову. Потом лег на песок и мгновенно заснул. Неизвестный берег Когда я проснулся, следов непогоды совсем не осталось.

Ленинград — Вип

Ярко светило заходящее солнце, а море, лишенное всех своих белых барашков, ласково лизало песчаный берег. По солнцу время можно было определить лишь приблизительно, примерно около 8 часов.

  • Аккорды и текст песни Танцы 4 группы ЛЕНИНГРАД
  • В Барнауле впервые выступит «Ленинград»
  • Поверх барьеров с Иваном Толстым

А если сейчас пограничники заподозрят меня, то я покажу им паспорт — и всё!