Круглый пирог с толокном знакомый детства

Даль определяет его как большой круглый хлебец или круглый пирог с толокном. Что это знакомое с детства? (7 букв). Not precisely. Над круглым или полным рабом господин волен в жизни и смерти. Встарь были Разгонщик кур. последнее блюдо на званых обедах: сладкий пирог, каравай или булка с Обычай велит рассылать карточки всем знакомым. пареную репу разминают, мешают с солодом, иногда с толокном, наливают. Поиск по определению круглый пирог с толокном, поиск слов по маске, помощник кроссвордиста, разгадывание сканвордов и кроссвордов онлайн.

Для pубленых изделий из pыбы подходят: Добавить соль, пеpец, 1 яйцо и pазмешать. Дальше либо пpосто смочить в яйце, обвалять в сухаpях и обжаpить, либо не полениться и пpоделать хитpую опеpацию: Готовил сей subj неоднокpатно и, по-моему, с неизменным успехом: Dmitry Горячие бутерброды Hello Svetlana.

Снизу и сверху тоже маслом немножко намазать, затем сверху намазать кетчупом, немного репчатого лука, травки какой-нибудь типа укропаслой тонко нарезанного сыра, а сверху немножко настругать колбаски какой-нибудь вкусненькой и остренькой.

Мы потом отправляем в микроволновку с криспом это специальная сковородка, которая еще и снизу жаритно, думаю, подойдет просто микроволновка или духовка. И было время А как готовить манты? Tatyana Godina Пон 19 Фев 96 Манты готовятся на паpу, и для их пpиготовления нужна специальная посуда кастpюля со сьемной веpхней частью, куда вставляются pешетки с мантами каскан называется. Тесто для мант делается след. Тесто хоpошо вымесить, дать полежать.

Для фаpша лучше всего - хоpошая, довольно жиpная баpанина, говядина хуже, манты суховатые получатся. Мясо поpезать мелкими кусочками pазмеpом с кукуpузное зеpно или пpопустить чеpез мясоpубку с кpупной pешеткой поpезать лучше, вкуснее. Лука нужно столько же, сколько мяса или чуть меньше. Можно еще тыквы добавить, тогда лука нужно поменьше взять. Лук мелко pежется ни в коем случае не чеpез мясоpубкусмешивается с мясом. Фаpш посолить, попеpчить по вкусу.

Тесто pаскатывать тонкими кpугами pазмеpом с небольшое блюдце. Hа сеpедину выкладывается фаpш не знаю, сколько нужно, это сугубо интуитивно - в общем, около столовой ложки: Тесто защипывается свеpху - что-то вpоде мешочка с фаpшем получается. Это самый пpостой ваpиант, я по-дpугому защипываю, но не знаю, как объяснить, это показывать. Решетки смазать pастительным маслом, выложить на них манты не тесно, а то слипнутсявставить в кастpюлю, где уже кипит вода и ваpить на паpу мин.

К мантам хоpошо подать салат из pедьки со сметаной. Thursday August 29 Желатин pаспустить в бульoне. Залить фopму бульoнoм с желатинoм на 0,5 см, дать застыть, улoжить на желе лoмти pыбы, oбсыпать зеленью, ваpеным яйцoм, ваpенoй мopкoвью, кoтopую наpезать кpужoчками, мoжнo туда же дoбавить тoнкий лимoнный кpужoк, мoжнo маслину без кoстoчки, затем залить всю эту вкуснятину желатинoм и на хoлoд.

Пpи пoдаче мoжнo сoусoм пoлить типа сметанный или майoнезный с чеснoкoм.

Сборник "доморощенных" рецептов Источник: ФИДО SU.KITCHEN Рецепт...

Хpен еще неплoхo идет, нo я не люблю, oн весь вкус pыбы oтбивает. Всех благ и успешных атак! Lena Pулет с маком. В людской никого нет — дворня уже отужинала, только кухарка-большуха возится в своей чуланке с ложками да с горшками. Мы с Алешей стоим, раздетые, на полу около печки. Няня в одной рубашке, черные волосы на голове всклокочены, жиденькая, заплетенная косичка закинулась на грудь, — попеременно намыливает нам головы маленьким обмылочком; затем мажет нас с головы до ног дегтем няня слышала от кого-то, что деготь очень помогает от золотухи, которой мы маленькие все страдали и подсаживает на шесток, после чего уж мы сами уползаем в печь.

В печи светло, в углу горит сальный огарок, вставленный в железный светец; рядом — чугун с горячей водой. Дно печки устлано мягкой соломой. Так тепло, так хорошо тут, мы совершенно счастливы! За нами влезает и няня с маленьким корытцем в руках.

Она уже скинула рубашку. А если же она не успеет, да они придут, — пропала тогда ее головушка; разбранят, разнесут ее господа. Но не этого боится няня, пуще всего опасается она, чтобы ее совсем из нянек не прогнали и не лишили бы ее сокровищ, питомцев, которых она любит больше всех на свете. Торопливо хватает она, костлявой рукой, маленькую, деревянную чашечку, что плавает в чугуне, льет ею воду в корытце и моет и трет наши маленькие тельца обрывком мягкого шерстяного чулка, сложенного несколько раз, плещет теплую водичку морщинистой ладонью на наши маленькие личики, а сама шепчет и приговаривает: Но следующая картинка, кажется, еще раньше.

Прекрасный летний день; тепло; солнышко светит ясно; время после обеда. Я, в маленькой детской комнате, взобрался на табуретку возле окна, заставленного от мух волосяной решеткою, и, стоя на коленках, строю на столе карточные домики. В противоположной стороне комнаты няня убаюкивает сестру Машу, которая лежит в маленькой деревянной кроватке с высокими черными станками, и тихим, заунывным голосом, покачивая в такт головой, поет знакомую мне песенку: И на дворе овеч-ка-а спи-ит, Да хоро-ошохонько лежит.

Бай, бай, по-очи-ивай, Да глаз сво-оих не откры-ывай. И вырастешь боль-и-ша-ая, Будешь и в золоте ходи-ить.

Торт "Елка". Как украсить торт на праздник

Бай-бай, по-о-чи-ивай И глаз своих не открывай. Как сейчас я вижу, в деревенском доме, на верху, маленькую кроватку свою, возле большой двуспальной кровати моих родителей. В углу спальни блестит высокий стеклянный киот; и каких только там образов не было: Около образов лежит много пасхальных яиц: Вот папаша вечером ложится спать; перед киотом теплится лампадка; он молится Богу.

Я вылезаю из кроватки, подбегаю к нему в одной рубашонке и говорю: Ну, теперь беги же спать, а то смотри, сейчас мама придет! Мне только этого и нужно: Папаша никогда не сердился на это; уж если очень, бывало, надоем ему, так закричит: Отец при этом делал вид, что хочет меня съесть: Учить начали меня очень рано.

Помню как теперь, сижу я на высоком детском стуле, выкрашенном красной краской; широкая перекладина с желобком, на которую упираюсь грудью, не дает мне вывалиться. Гувернантка Елизавета Семеновна, или как мы звали — Лиля, девушка миловидная, учит меня считать; я шалю и болтаю ногами. О чем ты думаешь, Саша! Няня, дай-ка веревку, вот я ему свяжу их! Но как няньки не случилось, Лиля бежит сама, возвращается с каким-то шнурком и связывает ноги. Я сержусь, стискиваю зубы и молчу; и что она тогда со мной не делает, я все молчу; кончается тем, что берет меня за руку и ведет к мамаше.

Мамаша сидит в каминной у окна и вышивает по канве. Понурив голову, стою я в углу и кручу кончик носового платка, торчащего из кармана; шалю стальными пряжками клеенчатого пояска: Лиля куда-то вышла, слышно одно шуршание шерсти о туго натянутую канву.

Я искоса поглядываю на мамашу и сбираюсь просить прощенье: Пятидесятые года были еще временем полного крепостничества.

Дворня при усадьбе была у нас сравнительно небольшая: Все они жили в людской, на верху, отдельными семьями. Каждому семейству отведены были на огороде несколько гряд под овощи, и дозволено было содержать на барский счет по паре свиней, для которых были выстроены, около людской, особые свинарники. Дворовым людям отпускалась провизия или месячина, состоявшая из муки, соли и круп. Месячину отвешивала им, на сушиле, старая ключница Анисья Романовна, маленькая, толстенькая, всегда перепачканная в муке и с очками на носу, причем без умолку спорила с людьми и бранилась.

Лица некоторых из дворовых я еще до сих пор хорошо помню, хотя большая часть из них уже давно не существует на белом свете. Начну с повара, Михайлы: Михайло в это время лежит в своей коморке на лавке и, скорчив ноги калачом, сладко спит, подложив ладонь под щеку и закрывшись фартуком от назойливых мух.

Услышав зов, Михайло вскакивает и, крикнув девчонке сначала: Надевает светло-серый сюртук, причем руки вздирает очень высоко к верху, и, натягивая рукава, размахивает ими наподобие мельничных крыльев; после этого берет с гвоздя черный шелковый галстук, изношенный до того, что походит более на жгут с бахромками, и повязывает им шею; иногда он это последнее делал очень старательно, расправлял его широко, так, что шеи совсем становилось не видно, но это происходило только в особенно торжественные дни, когда у нас бывало много гостей.

Повязав галстук, отправляется Михайло в угол своей комнатки, и приподнявшись на цыпочки, достает с божнички грязный обломок гребенки, которым и причесывается; спрыснув слюнями ладони, наскоро приглаживает голову и порешив таким образом со своим туалетом, устремляется чуть не бегом через двор без шапки, наклонившись всем туловищем вперед и придерживая по пути распахивающаяся полы сюртука.

Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка (современное написание слов)

Дойдя до дому, останавливается и, пригладив еще раз немного растрепавшиеся волосы, входит в девичью. Здесь сидят нисколько горничных, одни за работой, другие — так себе болтают. Одна из девушек отправляется пискливо докладывать: Михайло входит, делает низкий поклон, причем прилизанные волосы снова спадают ему на глаза; встряхнув ими, останавливается у косяка дверей и опустив руки по швам, как приговоренный, приготовляется слушать.

В углу каминной, на диване, сидят отец с матерью и тихо о чем -то разговаривают; мамаша полулежа, опершись головой на грудь отца, играет кистями его пестрого шерстяного халата. Ты хрен совсем не умеешь делать! Его надо горячим бульоном заваривать; а у тебя он Бог знает на что похож! Ты вечно так засушишь, что есть. Ну, зажарь еще тетерку, если мало. Отец зевает и чешет затылок. Папаша был охотник покушать и часто заказывал обеды, вместо мамаши, которая в это время любила дремать у него на груди и по временам сонливо восклицала: Когда дело доходило до пирожного, мы, маленькие, и начнем приставать к мамаше: Повар был Михайло хороший, но за кушанье все-таки ему часто попадало; в особенности доставалось за белый хлеб.

Лицо у него неспокойное; он чует что-то недоброе. Да ну же, бери! И вот Михайло начинает есть; и случалось принужден съедать весь хлеб до конца, а хлеб увесистый.

Хорошо, если тут бывала Бокса, папашина охотничья собака, ну так та немного выручала его: Михайло молчит и молча же уходит. Характера он был смирного и я не помню, чтобы он хоть раз вздумал противоречить; только и твердит бывало: Впрочем — будешь смирным!!. Веки нависали у него в особенности с перепою. Поликарп был очень хороший кучер и хотя любил выпить и по временам даже и очень, но все-таки мамаша предпочитала больше ездить с ним, чем с другим кучером Мосеем, который был и пьяница, и ездить не умел.

Лошади его всегда были в прекрасном теле и отлично вычищены; но беда в том, что все это продолжалось до первой поездки в село Любец, к обедне. В Любце был кабак; в Пёртовке кабака не.

Перед таковой поездкой Поликарпу строго внушалось — не напиваться. Большею же частью он напивался в пол-пьяна и бывал в состоянии подать экипаж; только лицо, красное как кумач, выдавало.

Тогда отец, садясь в тарантас, обращался к нему с такими словами: Замечательно хорошо помнится мне, хотя я и очень мал был, как этого самого Поликарпа женили на толстенькой, кругленькой, краснощекой девушке Афанасье. Молодых только что привезли из Любца от венца в Пёртовку. Я сижу у них в комнате, в людской, наверху. Комната довольно тускло освещена сальными свечами.

На столе, накрытом грубой скатертью, стоят несколько тарелок с пряниками, калеными орехами, леденцами; поблизости на полке видна еще тарелка с пряниками; это не такие, как те, что передо мной — не покрыты красным слоем, — а белые, мятные, вкус их мне хорошо знаком.

Они отставлены в сторону для приема самых почетных гостей — моих родителей, которые должны сейчас. Вот дверь в комнатку распахивается, влетает Ванюшка поваренок и кричит: Молодой, Поликарп Семеныч, одет франтом: Из-под нее виднеется красная кумачовая рубаха. Шея повязана блестящим черным атласным галстуком. Рыжая борода старательно расчесана. Молодая, Афанасья, одета тоже не хуже супруга: В голове воткнуто нисколько фальшивых розанов.

Между тем, с верху до низу лестницы, вдоль стен, прижались знакомые и родственники молодых, преимущественно старики и старухи. Они настойчиво желают воспользоваться благоприятной минутой, чтобы поближе взглянуть на своих повелителей и пониже поклониться. Морщинистые, заскорузлые руки их с совершенною покорностью сложены на животах. Спины и шеи как бы заранее приготовлены отвешивать низкие, низкие, протяжные поклоны. Я смотрю сверху, но не через перила, а сквозь них, причем пробую, пролезет ли моя голова между перекладинками; туда-то она лезет свободно, а назад с трудом, угловатые стойки режут мне уши.

Внизу засуетились; молодые значительно толкают друг друга, переглядываются, жена шепчет что-то на ухо мужу, и оба притихают. Наружная дверь широко распахивается. Густой поток морозного воздуха врывается во внутрь избы и обдает стоящих, даже и до меня добирается; сквозь тоненькие панталончики, я чувствую, как колонки мои моментально начинают зябнуть.

Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка библиотека языкознания

Свет нескольких свечек на минуту ясно обрисовывает, хотя и расчищенное, но все-таки грязное крыльцо, а по бокам его — груды блестящего, как бы синеватого снегу. Первый входит отец, в черном ватном картузе, и в лисьей шубке с поднятым бобровым воротником. За ним и мамаша. Несколько мужичков бросаются принять их верхнюю одежду. Папаша скидывает шубку, затем, опираясь без церемоний на чью-то шею, стряхивает просторные черные катаники с очень короткими голенищами, слегка запорошенные снегом.

Мамаше холодно, а потому, не скинув своей черной шерстяной шубки на беличьем меху, она тихонько подымается по лестнице за папашей. Папаша сегодня в духе.

Старику должно быть никак не менее ти лет, а между тем волосы его настолько черны, что мало отличаются от смуглого, кофейного цвета морщинистого лица, с жиденькой черной бородкой. При этом он устремляет на папашу безжизненный, усталый взгляд, по которому издали трудно определить, действительно ли он смотрит или только делает вид.

Дедушка Иван заметно прифрантился для сегодняшнего вечера, хотя сквозь всю чистоту его одежды бедность проглядывает: Штаны заправлены в тяжелые неуклюжие сапоги, жирно смазанные дегтем. Сапоги, вероятно, тоже надеваются им очень редко; да уж его слабеньким ногам, согнутым в коленках, как у разбитой лошади, и не под силу таскать.

Господам остается еще несколько ступенек. Молодые, ожидавшие их на площадки, как по команде — бултых в ноги, — причем я замечаю, что молодая, очень быстро и ловко, подстилает перед собой подол платья, и в таком положении остаются оба до тех пор, пока господа не подходят и не подымают.

С каким подобострастием бросаются они оба целовать барские руки, полы платья; какая преданность, покорность выражаются на их добрых лицах! Папаша и мамаша очень благосклонно обходятся с ними и незаметно суют в руки по кредитной бумажке, затем проходят в комнату, которой небольшая часть вместе с русской печкой, отделена тесовой перегородкой. Тот самый стол, за которым я за минуту перед тем сидел, теперь уже накрыт свежей скатеркой, между старым угощеньем стоит и тарелка с мятными пряниками, моими любимыми, и круглый опарный пирог с малиновым вареньем.

Кроме того, несколько бутылок с наливками и графин водки. Вслед за господами, один за другим осторожненько пробираются в комнатку бывшие на лестнице.

Они тихонько входят, крестятся на образа, кланяются нам, шепотом переговариваются между собой, причем бабы и старухи шепчут так, что нам все ясно слышно, и, скопившись в угол, с каким-то безмолвным удивлением устремляют глаза на своих властителей. За ним тащится и жена его, такая же старая, как и он, в темном крашенинном сарафане, таком же новом, как и дедушкины штаны, да и цвета-то они того же. Сарафан у старушки по середине, во всю длину, застегивается на круглые оловянные пуговки. Голова повязана темным платком в виде треугольника.

Старушка держит в руках грязный, темный узелок с гостинцами. Морщинистые складки на ее лице, в особенности на скулах, отвисли и болтаются, глаза узенькие, гнойные, слезистые. Вообще все лицо ее имеет такое выражение, как если бы старушка собиралась плакать.

Барин с барыней проходят в передний угол и садятся под образами, около которых на полочке уже стоят новенькие свадебные свечи, не успевшие еще запылиться. Мамаша скидывает свою шубку на руки молодой. Та, запыхавшись, не знает куда шубку поместить поудобнее; бросается туда, сюда и кончает тем, что бережно складывает ее мехом кверху, точно святыню какую, и кладет возле самой барыни, хотя жара в комнате и без шубы невыносимая. Я примащиваюсь поближе к тарелкам и запускаю всю пятерню в мятные пряники.

Папаша видит это и пребольно шлепает меня по руке, приговаривая: Молодая ставит на стол поднос с двумя рюмками; муж ее дрожащими руками наполняет их наливкой пунцового цвета, и с поклоном безмолвно подает.

Во взгляде этом можно прочесть, что мамаша уже привыкла ко всей этой раболепности. Она видимо сознает свое могущество над присутствующими в противоположность их полного ничтожества перед нею.

Папаша такого взгляда не кидает, он даже совсем не тем занят: Мамаша шепчет отцу что-то на ухо. Молодые опять бросаются, как угорелые помогать одеваться, целуют руки и с поклонами провожают их до самого низу. Во время проводов лица той и другой стороны казались такими, по которым можно бы предположить, что мир и согласие заключены надолго.

Вид его какой-то странный: Вся одежда на нем, за исключением высоких серых катаников с протоптанными пятками, сидит как-то. Громко ругая и проклиная час своего рождения, сердитый чистит Поликарп лошадь: Я спрашиваю его о чем-то, — молчит. Бегу назад к няньке, та в это время вышла из дому на крыльцо, машет мне и кричит: Ездил плохо, беспрестанно стегал лошадей и непременно норовил ударить несколько раз по одному и тому же месту, преимущественно по ногам и под брюхо, отчего лошади у него постоянно лягались и вертели хвостами.

Привычка была у него мызгать, и до того другой раз надоесть отцу в дороге, что тот закричит: Все эти привычки он усвоил в Москве, где был некоторое время в извощиках. В дороге у Мосея наверно что-нибудь да случится, без этого ни одна поездка не обходилась: На облучке не мог он сидеть смирно, все ерзал с одной стороны на другую, сто раз выдернет из-под себя кнут, стегнет лошадей, опять спрячет и. В двух вещах сходился он с Поликарпом: В первом оба были совершенно одинаковы, во втором была некоторая разница.

Поликарп до страсти любил сочни, которые пеклись у нас по праздникам на кухне, очень большие, с тарелку величиной, довольно толстые, пресные и почти совершенно без масла.

Поликарп съедал таких до сорока штук в один присест. Мосей души не чаял в пареной брусники с толокном. За это кушанье он что угодно готов был сделать; бывала над ним вся дворня трунила: Ну, вот ему и надавят в чашку с брусникой мух, и он ест, как ни в чем не бывало.

За это лакомство переплывал он Шексну взад и вперед два раза не отдыхая; а река у нас около ста сажень шириною. Был у Мосея сын Алексей; сек он его чуть не каждый день, сколько попало, чем попало и почем попало за всякую малость; и в то самое время, как Алешка пляшет, бывало, от боли, Мосей достанет из кармана пряник или бублик, подаст ему и, поглаживая по головке, уговаривает: Садовник Илья, всею фигурою, резко запечатлелся в моей памяти. На ногах светло-синие крашенинные шаровары и громадные башмаки на босу ногу.

Когда ни прибежишь, бывало, в огород или в сад, Илья уж непременно там, сидит между грядами, и вечно без шапки; но не думайте, чтобы уже он был так старателен: Как теперь слышу мамашин голос в саду: Вслед затем все его огромное туловище показываюсь из-за гряды; корзинки, конечно, спрятаны в траву и сам он роется в земле.

Поликарп и Мосей были пьяницы, слов нет; но Илья был архи-пьяница, пил запоем, подолгу. Что с ним ни делали, как его ни наказывали, ничего не помогало, Илья так до самой смерти и остался неисправимым.

Ко всему этому он имел привычку заедать запах водки чесноком; вследствие чего приближение его было слышно на значительное расстояние, и говорить с ним близко было просто невозможно. Как только он приходил в прихожую, то тотчас распространял от себя запах, точь-в-точь такой, как в кабаках. Если бы не его жена Варвара, которая была сначала ключницей, потом любимою мамашиною горничною, то, мне кажется, Илья давно был бы сдан в солдаты.

Еще припоминаю маленькую, небритую фигуру старика лакея Игнатия Абрамыча, он же был у нас и портной; но его уже едва, едва помню и то только потому, что у меня до сих пор остался тот страх, с каким я заглядывал в дверную скважинку, перед тем, чтобы пробежать лакейскую, там ли Игнатий Абрамыч: Я же, прижимаясь к стене и защищаясь ладонью, пробегал мимо него насколько возможно.

В Пертовке, по большим праздникам, как например Кузьмы-Демьяна, Фрола и Лавра, для дворовых людей устраивалось особое угощение и как в деревне крестьяне варили пиво, то и у нас тоже варили. Папаша, свыкшись с тою мыслью, что пьянство ему не искоренить, смотрел в такие праздники на подгулявших сквозь пальцы, и даже в некотором отношении сам поблажал.

Так, например, пива варилось у нас столько, что вся дворня могла им и без водки напиться. На дворе перед господским крыльцом бабы расставляют длинные столы из людской кухни. Стряпуха кухарка Ульяна, грубая и очень некрасивая, с утра и до вечера ругавшаяся с дворней, с недовольным видом раскладывает на столах полубелые пироги с пшенной кашей и творогом. Ломти черного хлеба пальца в два толщиной тоже разложены по столам.

По утоптанной узенькой тропинке, ведущей от погреба к дому, повар Михайло, вместе с сыном Ванюшкой, с озабоченным видом тащат ушат с пивом и ставят на середину стола. За ними спешит толстая ключница Анисья Романовна с железной ендовой род большой чаши с рыльцем в руках.

Все они теперь без шапок толпятся около столов. Папаша выходит на крыльцо и здоровается с крестьянами. Впереди всех я вижу старосту Алексея, высокого худощавого мужика с темными кудреватыми волосами и очень симпатичным лицом. Его черный суконный кафтан порыжел от времени и казался коричневым. Подпоясан он красным шерстяным кушаком. Как я себя помню, так и старосту Алексея, так как он ежедневно являлся к папаше за приказаниями, причем, дожидаясь в лакейской, держал свою огромную поярковую шляпу обеими руками у живота.

Из шляпы всегда торчал засаленный ситцевый платок. И так как, во время разговора с папашей, Алексий находился несколько в согнутом положении, поэтому и шляпа его приходилась очень низко. Хорошо помнится мне, что я с братом Алешей часто подбегали в такие минуты к старосте и, приподняв со дна шляпы платок, заглядывали, нет ли там чего под ним, так как Алексий нередко приносил нам из дому гостинцев: Приносил он нам это не в кармане, а так прямо в шляпе на голове, заложив их платком. Позади Алексия старосты стоят другие представители пертовских домохозяев; ближе всех Яков Трифанов, среднего роста, с черными с проседью волосами и небольшой бородкой.

Говорил он бабьим тягучим голосом, причем шепелявил. Любил выпить, и по праздникам всегда был навеселе. Яков умел хорошо ловить рыбу и когда папаша спрашивал у него крупных стерлядей, то Яков, отмеривая правой рукой на левой четверти полторы, восклицал: Рыбы, короче семи вершков, считаются подмерками и ценятся дешево], ей-Богу подмеочек хибинька, нет кхупной, нет!

Иногда же он сердился, и приказывал старосте Алексею наказать Якова на конюшне, тогда Яков бросался перед папашей на колени и кричал: Рядом с Яковом Трифановым стоит Иван Оборин, самый высокий мужик во всей деревне, с длинной русой бородой и выпученными глазами. Голоса его я не помню, так как Оборин больше молчал. По праздникам всегда напивался и вступал в драку, преимущественно с посторонними мужиками: Оборину на моей памяти неоднократно проламывали голову кольями, поленьями и чем попало.

Иван Оборин был велик и силен, поэтому я представлял себе в лице его Еруслана Лазаревича, о котором нам няня иногда рассказывала. Поликарп, Мосей, Илья, ткач Савелий и несколько других, всего человек 9—10, столпились тут же, около столов, но держатся отдельно.

Вот барин уходит в комнаты и картина на дворе изменяется. Первым приступает к пиву староста Алексей. За старостой приступает к пиву с сияющим лицом Яков Трифанов. Но только что Яков взялся за ковшик, как с господского крыльца стремительно спускается повар Михайло. Лицо по обыкновению сумрачное, живот повязан белым фартуком. Как бы мимоходом, не нарочно, подбегает он к Якову, почти вырывает у того ковшик и, воскликнув: За ним пьют остальные мужики, они как гости пьют раньше дворни.

Дворовые же стоят и тоскливо дожидаются, когда дело дойдет до. Последним из мужичков берется за ковшик Иван Оборин. Дворовые гурьбой теснятся к ушату. Я любил смотреть, как они пьют, а потому подвигаюсь ближе к. Очевидно, вся дворня знала, насколько Мосею было тяжело дожидаться очереди. Мосей не заставляет себя упрашивать: Наливает ее полную из ушата, и обхватывает ладонями.

От удовольствия что ли, слегка поводит спиной; оттопыривает губы точно насос какой и, поднесши сосуд ко рту, сдувает пену и, не взглядывая ни на кого, принимается пить. Пьет долго и без отдыха. Стоящие рядом даже не смотрят на него, зная хорошо, что Мосей не скоро отступится, а только вздыхают, кашляют и изредка переглядываются. Он крепко зол в эту минуту на Мосея. Действительно, мне маленькому даже страшно становилось в такие минуты за Мосея.

Худощавенький, плюгавенький в сравнении с другими, Мосей выпивал пива баснословное количество; мне все казалось, что живот его разом лопнет и окатит нас всех пивом. А Мосей все пьет и пьет. Мосей вероятно решил в душе допить всю ендову. И он уже к концу подходит, уже ему наклонять ее приходится. Покончив таким манером, он не дотрагивается ни до пирога, ни до мяса, а прямо направляется на сеновал, где стоят экипажи и, забравшись в одну из кибиток, укладывается поудобнее и засыпает.

Очередь пить за ним; он боится осрамиться против Мосея, но тоже берется за ендову толстыми, мозолистыми руками и, прошептав: За Поликарпом пьет Илья. Он пьет так же, как и Поликарп, с передышкой.

Причем несколько раз откашливается своим басистым, как из бочки, голосом, достает берестяную тавлинку из-за голенища, нюхает, опять откашливается и опять пьет. Он несколько раз чередуется с Поликарпом, и до тех пор оба возятся около ушата, пока не кончают до дна, после чего, обнявшись, уходят пьянствовать по деревне.

Детские комнаты наши, как я уже сказал, помещались внизу. В одной из них, на лежанке, любила греться старушка няня. Истопит она лежанку так, что нельзя дотронуться, и взберется на нее, да еще голой спиной уляжется и охает и зевает и крестя рот, приговаривает: Мамаша редко заглядывала на нашу половину; появление ее у нас обыкновенно случалось по вечерам, когда нас укладывали спать и напоминало мне впоследствии появление директора гимназии в классах.

Как там кто-нибудь из учеников предупреждал о приходе, и учитель с подобострастием вставал с кафедры для встречи, так и тут, которая-нибудь из горничных извещала няню, и та суетливо начинала прибирать все, что попадало ей под руку, и уговаривала нас смирно лежать. Мы притворяемся, что спим, я чуть-чуть щурю глаза и со страхом вижу, что входит мамаша.

На ней ситцевое платье с синими крапинками, на голове знакомый мне беленький шелковый платочек, в руках зонтик. Няня, в свою очередь, любила нас без памяти и всячески скрывала все наши шалости и проказы. Когда она только спала — вот это составляешь секрет для меня до сих пор; когда бывало ни проснешься, только закричишь: Испить не хочешь ли? Как сейчас вижу эту кружку, с обломанной ручкой, трещиной во всю длину, перевитую желтоватой берестой. Няня очень любила нюхать табак.

У нее был берестяной бурачок. Бурак этот служил предметом вечных ее розысков; как только захочет нюхать, давай искать: Ее так и звали люди табачницею. Четверо старших братьев были уже давно в корпусе; между тем, как я с братом Алешей подрастали в деревне.

Жил я с ним дружно, но это не мешало нам драться чуть ли не каждый день. До чего, до чего мы дрались! Ну точь-в-точь как петухи сцепимся, и кровь из нас так и сочится, как из петухов, только вместо гребешков у нас страдали носы. Достаточно было кому-либо из гостей или из своих подразнить: Драки происходили где-нибудь в углу, втихомолку, так как папаша не терпел этого; заслышавши его шаги, мы тотчас же мирились, целовались и из злейших врагов становились лучшими друзьями; но, случалось, отец заставал нас врасплох, тогда дело кончалось плачевно: Подпрыгивая, умоляя, бежим мы за ним, хватаем за рукава и забегаем вперед, останавливаем и не даем ему ходу: Затем выдергивает по пути из веника несколько самых гибких прутьев, очищает сухие листочки и ведет в прихожую, где и начинается расправа.

Раньше достается Алеше, как старшему, но это для меня еще хуже, так как я должен смотреть на его мученья. Отец производил эту операцию прехладнокровно: Глядя в эту минуту на Алешу, я, со слезами, отплясываю трепака и целую папашу; называю его всеми ласковыми именами, какие только приходят мне на память.

Круглый пирог с толокном - поиск слов по маске и определению, ответы на сканворды

Но все напрасно; покончив с Алешей и стегнув его еще на прощанье нисколько раз, в то время как уже тот уползает от него на карачках, отец берется за меня и производить то же. Получив, как и Алеша, вдогонку несколько ударов по чем попало, и поерзавши несколько секунд больным местом по холодному полу для облегчения, я с плачем убегаю в детскую, придерживая обеими руками незастегнутые штанишки; няня с воем встречает, обнимает меня и немедленно свидетельствует побитые места, причем восклицает: Накосе, смотри, как зарумянилась, и старушка плачет от жалости.

Все лето мы проводим с Алешей на дворе; проснувшись и напившись чаю, бежим прежде всего на конюшню, осматриваем лошадей, оттуда отправляемся в каретник, забираемся на козлы какого-нибудь экипажа, привязываем к оглоблям веревочку и, помахивая веревочным кнутом, с криком начинаем нескончаемую поездку.